• Переводчик 13, 2013
    Переводчик 13, 2013

  • Переводчик 12, 2012
    Переводчик 12, 2012

 
  • М. Вишняков. Стихи и поэмы. Т. 2
    М. Вишняков. Стихи и поэмы. Т. 2

  • Г. Граубин. Куда спешат тропинки
    Г. Граубин. Куда спешат тропинки

Американа
Луис Альберто Урреа. Первый снег. Рассказ (отрывок). Перевод с английского Николая Сокольских


Переводчик: Николай Сокольских


                              Луис Альберто Урреа 


Современный мексикано-американский писатель, поэт, критик, лауреат Всеамериканской книжной премии (роман «Ничей сын: заметки из американской жизни», 1998), финалист Пулитцеровской премии (роман «Дорога дьявола», 2005). В творчестве Л. А. Урреа отражаются проблемы пограничья и межкультурного взаимодействия сквозь призму философского осмысления места человека на границе культур, обращения к острым темам миграции, социального и культурного неравенства. Писательский талант автора к бытописанию, пейзажным зарисовкам, умение четко и красочно изобразить окружающую действительность снискали ему широкую известность, искреннюю любовь и уважение, как со стороны американских читателей, так и коллег по цеху.   

 

Первый свет

(отрывок)

 

        Перевод с английского Николая Сокольских


<…> Прошло уже два года с того момента, как я в последний раз вошел к ним в дом. Как меня сначала поколотил, а потом обнимал мой дядя, а тетя, кузены и кузины, беспрестанно всматривались в мою улыбку. Как затем я увидел, что она смотрела на меня, выглядывая из дальней комнаты, а у меня дрожали колени, и сбивалось дыхание. Как она подошла, и с ее губ слетела разящая стрела, попавшая мне в живот. Ее глаза пожирали меня, и она прошептала мне на ухо: «Генри». Мы обняли друг друга, и мой пересохший рот едва был способен вымолвить: «Кристина». <…>

Все забылось, когда к моим ногам медленно подкатила большая грохочущая машина. Кузены Панчито и Маркос глядели на меня во все зубы. Ее с ними не было <…>.

МЫ ВОРВАЛИСЬ в темную ночь. Мотор ревел. Панчито хотел знать, что означает выражение «стеклянная башка». Маркос взглянул на меня, устало сидящего на пассажирском сиденье.

– Ты ужасно тихий сегодня, братец, – произнес он с нескрываемой издевкой.

Все, что он говорил, звучало грязно.

– Я провел в автобусе тридцать часов, – сказал я.

– Оно того стоило. Лучше, чем петлять вокруг да около.

– Подожди! Ты еще увидишь наш театр! – закричал Панчито с заднего сиденья.

– Кинотеатр, – пояснил Бык.

– Расширяешь свою империю? – спросил я его.

– Что-то вроде того, – пробубнил он. – Или мы не революционеры?

Немного погодя, я сказал: «Извини. Я устал».

Он глубоко вздохнул.

– Это единственный кинотеатр в радиусе ста километров.

– Как родные? – спросил я.

Он одобрительно покачал головой.

– Кристина?

– Сукин сын, – сказал Бык со знанием дела. – Прошло всего двадцать две минуты.

Смутившись, я взглянул на часы.

– Она ведь мне двоюродная сестра, – несмело возразил я. – Почему я не могу о ней ничего спросить?

– Вот именно, – сказал Бык. – Она твоя сестра.

Панчито поманил меня пальцем и радостно спросил: «В автобусе были женщины?»

Бык оскалился – он не мог сдержаться.

Спасибо, Панчито, – подумал я про себя и сказал: «Да, конечно». <…>

ДОМ ГОРЕЛ ВСЕМИ ОГНЯМИ, а на улице гремел настоящий гром. Гарсиа-Гарсиа, мой дядя, колотил меня по спине и толкал в живот, приговаривая: «У нас столько тортильи для тебя Генри, столько тортильи!». Тетя называла меня ангелом. Ну где же Кристина? «Какой же ты худой!». Она может появиться в любую секунду. В любую секунду. Антонио, мой старший кузен, и его жена Флора обняли меня. Панчито включил магнитофон, и несвязный голос запел под аккордеон: «Он вернулся туда, где так давно не был!» <…>

Я остался один. За последние два года все спальни были перенесены наверх, и у меня в распоряжении находился весь первый этаж. Моя комната с уборной и душем располагалась в глубине дома, далеко от всех. Дворик, заросший виноградом. Старое банановое дерево. Паук величиной с обеденную тарелку забрался на стену, и казалось, внимательно смотрел мне в лицо.

Я погасил свет. Я видел ее в темноте над кроватью. Рентгеновский луч любви. Комары курсировали вокруг, как маленькие реактивные самолеты. Удивительно смышленый петух голосил на луну. Усталость, как поток теплой воды, одолевала и усыпляла меня, унося с собой за горизонт. Внезапно дверь комнаты отворилась. Я подскочил, стараясь кого-либо разглядеть в темноте. Ее бледная тень была еле различима.

Я чувствовал ее запах. Из глаз хлынули слезы. Я не мог ничему сопротивляться, когда она была рядом со мной. И от этого не было защиты.

– Ты не спишь? – прошептала она.

– Я люблю тебя.

– О-о-о! Разговариваем во сне?

– Я слышу, как ты улыбаешься.

– Я плачу, Генри. Это ведь так глупо?

– Смешно, – сказал я, смахивая слезы на простынь.

Так мы и застыли, смотря на слезинки, срывавшиеся с глаз. Мы рассмеялись. Подобно облаку в ночи, она подошла к моей кровати и встала рядом. Я протянул руку, чтобы коснуться ее живота. Он был теплый и нежный, спрятанный под шелковым платьем. Я притянул ее себе. Мы прижались друг к другу, что есть силы. Я хотел, чтобы наши тела переплелись.

– Ну что ты, папочка, – прошептала она, как будто нас только что застукали, – Это не то, что ты думаешь. Мы всего лишь боремся! Она смеялась, лежа у меня на плече.

– Да, дядя! Мы поспорили на пять песо. Следующим будет Маркос.

Как мы смеялись! Она вытащила из-под моей головы подушку, чтобы заткнуть себе рот, но в этот момент я ударился головой об стену, и мы рассмеялись еще сильнее. Я был готов вцепиться зубами в матрац. Чувство опасности доставляло удовольствие.

– Если нас увидят вместе? – с трудом произнесла она.

– Нам крышка.

– Все будет позади.

Я поднес пальцы к ее рту. Она сжала мою ладонь и поцеловала. Наши сердца пытались обогнать друг друга.

– Я должна идти, – сказала она и выскользнула из моих рук.

Остановившись у двери, она произнесла странную фразу, которая показалась мне нелепой в тот момент: «Обещай мне одну вещь, Генри. Поклянись».

– Все, что угодно, – сказал я.

– Не говори сразу. Осознай это.

– Я осознаю.

– Обещай, что бы не случилось с нами, ты никогда не станешь ненавидеть меня и никогда меня не бросишь и …, – она вздохнула, – Не будешь таким, как все они.

Я, было, начал отвечать ей, но она сказала: «Тсс». Потом она ушла.

Всю ночь я грелся теплотой ее запаха. <…>

<…> Я сел напротив места, где обычно сидела Кристина, и скинул кожаные сандалии. В семье не одобряли, когда по дому ходили без обуви. Босые ноги считались признаком бедности. Я наслаждался прохладным полом, пока мои ноги были спрятаны под столом. Я не видел, что она делала в кухне, но слышал музыкальный перезвон тарелок и кастрюль. Затем она вошла и поставила одну тарелку перед отцом, а вторую передо мной. Пара прекрасно зажаренных яиц, смотревших на меня в оба глаза, и тортилья.

– Спасибо, – сказал я.

Остальные не произнесли ни слова, пока она их обслуживала.

Когда она подошла к Панчито, он сгрёб её в объятья и поцеловал. «Кто главная красавица Мексики? А-а-а? Ты, не так ли? Да, я думаю, что это именно ты». Она вырвалась от него и отошла в сторону. Все рассмеялись.

Маркос сказал: «Ты собираешься меня сегодня кормить?»

Она посмотрела на него, не со злостью, но с ужасным равнодушием. Абсолютно никаких чувств. «Как тебе приготовить яйца?», – спросила она, что на грубом испанском могло означать:  «Может почесать твои яйца?» Бык захихикал, затем прикрыл рот ладонью и глубоко вздохнул три или четыре раза.

– Так же, как и всем остальным, – сказал он.

– Отлично» – сказала Кристина, склонившись над его ухом, – Иди и сделай сам.

Маркос таращил на нее глаза и не мог вымолвить ни слова от возмущения, когда она, наконец, села к своей уже холодной пище. Панчито хрипел, пытаясь выпить стакан молока через нос. Гарсиа шуршал утренней газетой – всеми ее двумя страницами. Тетя посмотрела на нее, потом на меня. Лицо Кристины оставалось спокойным, но я видел, как она улыбается. Тетя сказала: «Успокойся, мой ангел, – похлопывая Быка по руке, – Я тебя покормлю». <…>

<…> Домой мы вернулись только к ланчу. На кухне хлопотала Кармела, кухарка. Кристина сидела, не смотря на меня, пока мы сражались пальцами ног, как страстные любовники. Младшие сестры следили за каждым нашим движением. Кармела подала лапшу с кусочками банана и мясной бульон, рис, обжаренный с томатами и луком, тонко нарезанную говядину, бобы, маринованные в пиве и Кока-Колу, а сама отправилась на кухню изгонять злых духов из свежеиспеченных лепешек.

Тетушка шепнула мне: «Проверь все свои вещи и будь осторожен, когда она – она указала рукой на кухню – на дежурстве. Она воровка».

– Да неужели?

– Она ворует из комнат, прячет все себе под юбку и уносит из дома. Ты же их знаешь.

– Кого?

– Их. Темных. Ну, хватит, Генри – не прикидывайся дураком. Индейцев, конечно.

Я поднял голову. Кармела стояла в дверях и слушала. Мне стало дурно от того, что я сидел с ними за одним столом, когда они откровенно оскорбляли ее. Я взглянул на нее, пожал плечами и незаметно для всех покрутил пару раз пальцем у виска. Она улыбнулась. Затем посмотрела на тетушку, сидевшую к ней спиной и вздохнула. Пожала плечами мне в ответ и принесла еще лепешек <…>.

<…> Кристина медленно гладила меня по ноге. Я подобрался кончиками пальцев к ее икрам, затем к коленям. Она слегка заерзала на стуле.

Гарсиа бросил газету на пол и сказал: «Время сиесты. Мать?» Он протянул руку тетушке, и они поднялись наверх, в свой гамак. Когда они дошли до верха, он обернулся и произнес: «Звонил Хулио».

Кристина побледнела.

Маркос улыбнулся.

– Кто? – спросил я.

Панчито выскочил из-за стола.

– Он придет на открытие, – добавил Гарсиа.

– Кто такой Хулио?

– Я ушел, – сказал Панчито. Кристина собрала тарелки и направилась на кухню. Я услышал, как хлопнула входная дверь и завелась машина.

– Хулио?

Бык подкурил сигарету.

– Эй, тормоз, – сказал он. – Кто такой Хулио? Он выпустил клуб дыма прямо в меня. «Хулио – это жених Кристины».

Он изобразил пальцами пистолет, рассмеялся своим непонятным смехом с утроенной силой и выстрелил.

ЖЕНИХ? ЖЕНИХ.

Я сделал круг по низкому молчаливому полу. Ну что же, пусть так. Она не принадлежала мне. Нет, принадлежала. Почему она ничего мне не сказала? Эй, хлыщ – расслабься. Все будет хорошо. Никогда не будет хорошо.

Было слышно, как Гарсиа ворочался в гамаке. Тетушка храпела.

Хулио, да?

Я сидел на своей кровати, когда она вошла. Она держала в руках белый сверток. В глазах был страх.

– Ты понимаешь? – сказала она, – понимаешь?»

Я молчал.

Она села рядом. Я не двигался. Я не хотел к ней прикасаться.

– Хулио. – сказала она. – У него есть машина, дом. Он учится в университете и хочет стать профессором.

– Я тоже, – заскулил я.

Она вцепилась руками в платье.

– Да, но Хулио мне не кузен.

Это было похоже на удар ногой.

– Он живет в городе. Понимаешь?

– Сбеги, – сказал я.

– Да! – по щеке покатилась слеза. – Отсюда!

– Тебе не нужен мужчина, чтобы убежать.

– Генри, пожалуйста. Это не Калифорния.

Я уставился на пол.

– Ты любишь его? – спросил я.

Она вздохнула.

Я схватил ее за руку.

– К черту Хулио, – сказал я. – Будь со мной».

– Не будь дураком.

Она вырвала руку.

– Кристина…

– Нет, Генри, нет. Хватит. Пожалуйста.

– Твой почерк заставляет меня плакать. Мои руки пахнут тобой, и я не могу уснуть.

– Все не так просто, как ты думаешь.

– Но я люблю тебя!

Ее глаза вспыхнули.

– Любишь! Ты меня любишь! И это делает тебя особенным? А что со мной будет? – она стукнула ногой по кровати. – Генри? Что будет со мной? Она посмотрела мне в глаза, вперед, назад, в один глаз, в другой. «Я очень люблю тебя».

Дом отбивал такт, как старые забытые часы <…>.

<…> Мы поехали домой. Я был чернее тучи. Он (Панчито – прим.) остановился. Откинулся на спинку сиденья. «Позволь, я расскажу тебе одну историю», – сказал он. – Отец когда-то давно решил дать всем детям образование, так? Все мы – Антонио, Бык, я, Кристи – ходили в школу. Потом, один за другим, парни уехали учиться в университет. Все это время отец обещал, что и до нее очередь дойдет. Она хотела стать врачом. Она видела, как ее друзья взрослеют и тупеют. Девочки начали выходить замуж. И тогда отец посчитал неразумным тратить деньги, на то, чтобы отправлять девушек в колледж. Понимаешь? Она была на грани срыва. Весь мир, казалось, открыт для нее. Она даже никогда не уезжала отсюда. Она готовилась присоединиться к нам в городе…, а ей сказали – нет». Он покачал головой. «Отец сказал ей смириться с этим – ведь как только она закончит университет, так сразу же выйдет замуж и родит детей. Зачем учиться? Он считал, что это лишь сделает ее несчастной. Мать и Отец объяснили, что так будет лучше для нее. Они сказали, что этой только из любви к ней» <…>.

<…> МЫ ВОШЛИ в темный кинозал. Свежести в этой темноте не чувствовалось. Два вентилятора безуспешно разгоняли жару. Гарсиа держал речь: «Господа журналисты, мы специально установили металлические сиденья (кузен Антонио был единственным журналистом в городе и публиковал ежедневную двухстраничную газетку), чтобы некоторые невоспитанные элементы нашего добропорядочного города, будучи в состоянии сильного эмоционального возбуждения, могли лишь погнуть, но не сломать их. Что же касается зрителей постарше, то для них предусмотрены деревянные сиденья, точно такие, как на бейсбольном стадионе Масатлана». Он величаво взмахнул рукой и произнес: «Обратите внимание на современную систему кондиционирования воздуха». Сказав эти слова, Гарсиа указал на два вентилятора, а затем на рельефную жестяную крышу. Между крышей и верхней частью стен располагались треугольные отверстия, сквозь которые циркулировал воздух, летучие мыши и птицы.

После того, как мои глаза освоились во мраке, я увидел еще летучих мышей, свисавших со стен, как темные фрукты. Похоже, летучим тварям нравилось кино. Они то и дело гадили на сидевших внизу зрителей. Я оторвал взгляд от мышиного лежбища и посмотрел на заднюю стену. Там, в дальнем ряду, сидели они: Кристина и Хулио. Они склонились друг к другу и увлеченно о чем-то разговаривали. Она размахивала руками. Он неодобрительно крутил головой. Она схватилась за голову. Он встал. Он был высоким, грубым, с сонными глазами. Выглядел похотливо. Он посмотрел на меня, кивнул и что-то сказал ей. Она уставилась на меня. Он схватил ее за руку и потащил за собой в мою сторону. 

– Генри, – сказал он густым, напрягавшим грудь голосом, – мой новый брат. Он обнял меня, похлопал по спине. От него исходил какой-то кисло-сладкий запах. Он повернулся к Панчито, сказав: «И ты тоже, каброн». Все зашумели. Она стояла и наблюдала за ним, а я сходил с ума от ее глаз.

– Я думал, ты его не любишь, – сказал я.

– Ну, он мне нравится, – ответила она.

– Господи, Всемогущий, – заверещал Гарсиа, – я забыл пленки дома!

Суета. Хулио схватил мою руку. Сам обнял Кристину. Она ухватилась за Панчито. «Я за рулем», – выстрелил Хулио. Гарсиа задыхался от случившегося несчастья. Мы вышли на улицу, и я был готов провалиться в ад.

Панчо и я сели сзади. Она устроилась на пассажирском сиденье рядом с Хулио. Хулио подвесил сигарету на своей тяжелой губе. «Вот это семья!», – воскликнул он, и мы сорвались с места с пронзительным визгом.

Все смеялись над его идиотскими шутками. И он тоже – он знал, что его шутки тупые. Панчито посмотрел на меня, как будто говоря: «Вот видишь! Он не так уж и плох». Машину немного занесло. Хулио обернулся, похлопал меня по колену, продолжая рулить левой рукой. В этот момент мы наскочили на бордюр. Колпак отвалился от колеса и остался лежать на дороге. Хулио закричал: «Ты классный парень, Генри». Панчито добавил: «Он настоящий пес, без сомненья». Я убеждал себя в том, что Хулио действительно не был таким уж плохим, когда Кристина сказала: «Следи за дорогой».

– Что? – сказал он.

– Не стоит ехать так быстро. Ты становишься неуправляемым.

Он вдавил педаль тормоза в пол, схватил ее и силой прижал к передней панели. Она ударилась головой о ветровое стекло и сползла со своего сиденья.

– Держи себя в руках, - сказал он.

Она вернулась на свое место.

– Не хрен  мне указывать, что делать и как вести машину. Ты меня поняла?

Она кивнула.

– Ты. Меня. Поняла?

– Да, – она улыбнулась ему, – любимый.

Панчито взял меня за руку и покачал головой. Меня трясло от злости.

– Иди домой, – сказал он.

– Хорошо, – ответила она.

Она вышла и захлопнула дверь. Я видел, как она уходила. Ни разу не обернулась.

– Женщины, как собаки, – сказал Хулио, – необходимо только стукнуть их два или три раза. Он рассмеялся. Надавил на газ. «Я ведь прав, парни? Прав?» <…>

<…> – Генри, ты помнишь свою клятву?

Я пытался собраться с мыслями.

– Да, конечно.

– Никогда не проклинать меня.

– Да.

– Никогда не покидать меня.

– Да!

Все вокруг успокоилось. Ее нервозность вызывала во мне зуд.

– Я не хочу выходить за него замуж.

– Тогда не делай этого, – закричал я радостно. – Будь со мной! Не об этом ли я думал совсем недавно в публичном доме? Пора повзрослеть.

– Я не могу, – еле слышно сказала она.

– Милая, кого это волнует? Кому дело, что мы брат с сестрой? В Калифорнии об этом даже никто знать не будет.

– Генри, выслушай меня, пожалуйста. Я не могу.

– Я люблю тебя, – сказал я.

Она скрестила руки на животе, наклонилась вперед и сказала: «Я беременна».

– Что-о?, – рассмеялся я.

– Я беременна от Хулио, и ребенок скоро родится <…>.

<…> Мне стало трудно дышать.

– Нет.

Я представил, как он копался в ней.

– Пожалуйста, поговори со мной.

– Уходи.

– Ты единственный, кто знает обо мне все.

– Убирайся отсюда.

– Разве ты не видишь? – умоляла она, – неважно, что…что у меня было с ним, – рыдала она. – Мое сердце всегда останется с тобой.

– Твое сердце.

– Я знаю, где ты был сегодня вечером, – сказала она. – Я знаю, что ты делал. Это не имеет никакого значения. Ничто не может повлиять на наши чувства.

Она приблизилась ко мне. Положила руку мне на лицо. Открыла рот, вздохнула. Я чувствовал, она собиралась сказать что-то еще, что-то худшее.

– Я сегодня видел только одну проститутку, – прошептал я.

Она почернела. Замолчала. Посмотрела поверх моего плеча на стену. Затем поднялась.

Моя рука онемела, когда я потянулся к ней, едва коснувшись ее пальцами.

– Я не это имел ввиду.

– Спокойной ночи, – сказала она.

Звук ее шагов тихо раздавался в темноте ее дома. Я услышал, как она поднялась наверх и осторожно произнесла: «Папа, проснись. Папа! Мне надо поговорить с тобой».

– Нет, – сказал я и выбежал из комнаты, спотыкаясь на лестнице.

Раздался рев Гарсиа: «Ты что?» Страшная хлесткая пощечина обрушилась на нее в тот момент, когда я бежал наверх. Она безвольно отступила к стене. Собралась с силами, улыбнулась нам и ушла к себе, замкнув комнату на ключ.

Гарсиа стоял в грязных кальсонах, тяжело дышал. Лицо его было бледным. Трусы грустно свисали на побежденных бедрах. Тетушка причитала у себя в комнате. Комната Кристины оставалась темной и молчаливой. Я спустился вниз <…>.

<…> КОГДА Я ПРОСНУЛСЯ, небо было хмурым. На краю кровати сидел Панчито. «Ну и ночка», – сказал он. Я улыбнулся, но губы были разбиты. Я поморщился.

– Отец назначил на сегодня свадьбу. Об этом сообщат в газете. Он наклонился ко мне. Имеются возражения?

– Нет.

– А ты хорошо выглядишь, – отметил он.

– Не смеши меня. У меня все болит.

– Поехали, Генри, – сказал он.

– В смысле?

– Уедем отсюда.

– Уедем?

Он показал ключи от машины.

– Я имею в виду уедем.

– Украдем машину?

Он кивнул.

– Прочь?

– Я не могу здесь больше оставаться, – сказал он. Все это меня достало.

– Ты шутишь.

– Ты хочешь остаться и посмотреть, как она выйдет за него замуж?

Он был прав.

– Но мы не можем просто взять и украсть машину, – сопротивлялся я.

– Пре-пре, – ответил он.

Он помог мне добраться до душа. Когда полилась вода, он сказал: «Я велел девочкам собрать наши вещи. Все еще спят после вчерашнего потрясения. Они не проснутся еще несколько часов».

Выходя из душа, я спросил: «Она простит меня?»

Он пожал плечами.

– Любовь прощает. Простишь ли ты себя?

Я хотел спеть ей что-нибудь на прощание, дотронуться до ее желанного тела, почитать ей стихи. Я хотел стать поэтом и писать ей сонеты.

– Я несчастен, – сказал Панчо.

– Я тоже.

– Мне жаль.

– И мне.

Я натянул брюки. Рубашка, подаренная Кристиной, лежала на кровати. Я набросил ее на свои ноющие от боли ребра. Глубоко вдохнул ее запах. Зеленая ящерица хотела сказать мне что-то и прошипела в углу три раза. Панчито вздохнул.

– Я уезжаю, – сказал я.

– Да. Я тоже.

Мы загрузили вещи в машину. Колонки все также были привязаны к крыше автомобиля. Это будет незабываемым зрелищем, когда мы ворвемся в мертвые пески на севере, и наши колонки разнесут мощный звук на всю округу. На улице стоял сумрак жемчужного цвета, было прохладно. Ветер, идущий с реки, наполнял воздух арбузным ароматом, а где-то вдалеке пересмешник бранился на солнце. Панчито вошел в дом, а я сел в машину и провел рукой по рубашке. В кармане было спрятано ее письмо.

Генри,

Я бы хотела всю свою жизнь ощущать вкус твоих губ на своих губах. Я бы хотела всю свою жизнь засыпать и просыпаться рядом с тобой. Я бы хотела, чтобы ты увез меня подальше от людей, которые довольствуются слишком малым.

Ты бы хотел, чтобы я уехала с тобой?

Спасибо, что приехал. Я не могу выйти за тебя замуж. О, Генри. Я буду рыдать у алтаря в день свадьбы, но не от счастья. И не просто от воспоминаний. Я буду оплакивать нашу любовь, потому что мы проведем остаток жизни вдали друг от друга. Ты подарил мне стихи.

Я уже скучаю по тебе. Прощай.

К.

Тогда я еще не знал, что больше никогда ее не увижу. Все, что я знал, так это то, что небо сверкало красным на востоке. Панчито прыгнул в машину, вставил ключи в замок зажигания, похлопал меня по колену и сказал: «Я уеду с тобой, но я не стану спать с тобой». Заголосили петухи. На земле лежали опавшие листья, а финиковые пальмы раскачивались на ветру. Мы тронулись с места. Я обернулся, смотря на дверь. Он сказал: «Давай сделаем это, как полагается». Включил магнитолу и прибавил громкость до упора. Битлз. «Back in the USSR».

Рев двигателя и голос Пола. Мы набирали скорость и разгоняли собак.

И вдруг мне показалось, что я увидел ее, в белом платье, как раз за секунду до того, как мы свернули за холм и поехали по направлению к шоссе. Она, казалось, стояла в дверях и была готова побежать за нами вслед. Но мы были уже далеко и уносились по дороге вдоль кладбища, вдоль моря на север навстречу первым проблескам зари.

(Luis Alberto Urrea Six Kinds of Sky – a collection of short fiction. Cinco Puntos Press, 2002).