• Переводчик 13, 2013
    Переводчик 13, 2013

  • Переводчик 12, 2012
    Переводчик 12, 2012

 
  • М. Константинов. Провинциальная археология
    М. Константинов. Провинциальная археология

  • Б. Макаров. С родников начинаются реки большие...
    Б. Макаров. С родников начинаются реки большие...

Новые переводы поэзии и прозы
Джеймс Милн. Мистеру Бёрнсу - о его поэтических произведениях. Перевод с английского Евгения Фельдмана


Переводчик: Евгений Фельдман


Джеймс Милн (1737 – 1788)

 

          Джеймс Милн [1] – фермер и поэт – оставил после своей смерти довольно много пьес и стихотворений, одно из которых было посвящено Роберту Бёрнсу. Известно, что в 1789 году сын Милна, Джордж, советовался с преподобным Патриком Карфрае из прихода Миссис Данлоп относительно рукописи отца. Преподобный, в свою очередь, написал письмо Бёрнсу, в котором, ссылаясь на свою многолетнюю дружбу с автором стихов, спрашивал мнение великого поэта о поэтическом произведении, написанном в его честь. Он, в частности, сообщал, что, это было единственное стихотворение Милна в шотландском стиле и, что автор сам, возможно, собирался отправить его Бёрнсу, но так и не сделал этого. Если Бёрнс сочтет стихи достойными, то друзья Милна хотели бы их опубликовать в печати. В письме, адресованном Миссис Данлоп, Роберт Бёрнс отметил, что стихотворение не лишено достоинств, но, тем не менее, имеет один серьезный недостаток – оно слишком длинно. К тому же, успех Бёрнса породил, на его взгляд, огромное количество подражаний, грозивших превратить шотландскую поэзию в пародию. В апреле того же года Бёрнс написал преподобному Патрику Карфрае и посоветовал ему напечатать что-нибудь из английских стихотворений своего почившего друга.



                                 Мистеру Бернсу –

о его поэтических произведениях

 

                      Перевод с английского Евгения Фельдмана

 

Она сняла цветочный свой венок,

          Она глядит печально, отрешённо.

Она поёт, но кажется, мой Бог,

          Она о ком-то плачет сокрушённо.

То Муза скоттов, что из года в год

          Скорбит о том, кто умер не намедни,

И горько над могилой слёзы льёт,

          Где Фергюссон вкушает сон последний.

 

Но вот – заговорила: «Нет и нет!

          Ужель и ты с земным смешался прахом?

За Алланом и ты ушёл вослед. –

          Я не могу смириться с полным крахом!

Напевы не слышны в родном краю, –

          В углах медвежьих, – да и то едва ли… –

Из тех, что пели воины в бою,

          Из тех, что наши девы напевали.

 

Английские не емлют короли

          Родной язык шотландского народа,

И он добычей лёгкой, – ай-люли! –

          Стал для шута, глумливца и урода.

Болваны наши двинулись на юг,

          Чтоб глупостей набраться у Британник,

И застыдился чей-то сын и внук

          И бабушек, и матерей, и нянек.

 

Теперь они чураются всего,

          Что существует севернее Твида,

И по-шотландски слова одного

          Там не прочтут вам – даже и для вида,

И по-английски толком не прочтут

          Из-за языкового винегрета.

Ни тот, ни тот язык они не чтут,

          Ни тем, ни тем их сердце не согрето.

 

Не так ли поклоняются тому,

          Кто явлен в обаянье капитальца?

Но если обанкротился, – ему

          Не подадут руки, – и даже пальца.

Могла ли я предвидеть этот срам?

          И верится сегодня еле-еле,

Что мы начнём учить по словарям,

          Что прежде познавали с колыбели.

 

Настало время пошлой мелюзги.

          Талантов нет, – однако, парни ловки,

Внедряя в современные мозги

          Уродливые песни-полукровки.

Великий Рэмси видел: сходит в тень

          Наследие культуры драгоценной.

Его слова бледнели каждый день,

          Как росчерк мела надписи настенной.

 

О Аллан Рэмси, гений, исполин, –

          В его стихах такое чувство хлещет,

Что славен он среди родных равнин

          И заграница бурно рукоплещет.

Он возродил хиреющий язык,

          Но умер он – и всё пошло насмарку.

На горизонте Фергюссон возник

          И снова поднял наш престиж и марку.

 

Кто учит мир сказаниям простым?

          Кто учит сердце языком природы?

Кто учит посылать ко всем святым

          Уставы рафинированной моды?

Дух Робина явился, наконец.

          Великое довольство в нём светилось,

И я спросила: “Где ты был, певец?

          Чему ты нынче рад, скажи на милость?”

 

“Где протекают реки Эйр и Дун,

          Идя за плугом, пел обычный пахарь.

О, как зачаровал меня колдун!

          О, как в меня проникнул этот знахарь!”

 

“Прости за то, что столько боли

Тебе принёс я поневоле,

И у тебя не будет боле

          Надёжной крыши!” –

Так пахарь обратился в поле

          К обычной мыши.

 

Плуг отвязал он. Далее верхом

          Помчались мы на Мэгги, на кобылке.

Она была прославлена стихом

          И шагу не ступала без ухмылки.

Но видел я: сжимало грудь его

          Предчувствие смертельного упадка.

Тоска-печаль за это существо

          Его переполняла без остатка.

 

И вновь я заглянул ему в нутро, –

          На этот раз – в коробку черепную, –

И было в ней от выдумок пестро,

          Переходивших в музыку шальную.

Но их сопровождал врождённый вкус,

          Который даровала нам природа,

Воображенья пламенный союз

          С живым умом и памятью народа.

 

Шотландских добродетелей не счесть,

          Их летопись – ярка и многоглава.

Всеобщей целью их была и есть

          Живая поэтическая слава.

Мы с ними обнаруживаем ложь

          И с ними, не испытывая робость,

Мы наших доморощенных святош

          Тупую прошибаем твердолобость!

 

Мы с ними строим дружную семью,

          Которая крепка, сыта, здорова,

Где слышен смех, где арию свою

          Заводит рядом дойная корова,

Где молоко – в основе многих блюд,

          Где, пьянством бытия не опошляя,

Его везде и всюду люди пьют,

          О винах дорогих не помышляя.


Один играет, а другой поёт,

          Рассказчики всегда найдутся в доме.

Потом, угомонясь, честной народ

          На сене засыпает иль соломе.

К вам глухо небо, гордые цари,

          С которым собеседовать не прочь вы,

Ведь небо емлет, что ни говори,

           Лишь думы, исходящие от почвы!

 

А, может, в ком-то зреет злобный план,

           А, может, в ком-то чёрных дум броженье,

И, низменною страстью обуян,

           Готовит он погибель юной Дженни?

И если так, то в мрачные часы,

            Когда смешны благие упованья,

Его облают собственные псы,

          Захлёбываясь от негодованья!

 

Мы песни пасторальные поём, –

          Да так, что не стояли даже близко

Другие рядом с нами. – Но о чём?

          О добрых жирных хаггисах и виски.

И с песнею прадедовских времён

          Душа освобождается от груза…».

«Ты Бёрнса встретил! Слышишь, это – он!» –

          Вскричала вдруг взволнованная Муза.

 

«Родился он, и я была при нём,

          Я буду состоять при нём до гроба.

Прославлен он в отечестве родном,

            А ты и Рэмси – с ним тягайтесь оба!»

 

Пропел петух, – и улетели

Видения. В своей постели

Проснулся. Мысли загудели;

            Одна – особенно:

«Не сочинить ли, в самом деле,

             Письмо для Робина?»

 

Для Робина? Кто я такой?

Ну, щегольнул разок-другой

Несовершенною строкой, –

            А где талант?

Поэт я, в общем, никакой, –

          Так, дилетант!

 

А выйди пара строк толково,

Я от случайного улова

Не возгоржусь, но лишь сурово

          Промолвлю: “Amen!” – и

Почём цена теперь на слово,

          Спрошу у пламени!

 

Но Бёрнс – о, здесь другое дело:

Пусть лаял критик оголтело,

Стихи, что предъявил он смело,

          Отчизна взвесила,

И вот уж злато заблестело

          В кармане весело!

 

О, Бёрнс! Пусть на родных просторах

Дурной народ вскипит в раздорах,

И будет яд в словах и взорах:

          «Достойны вы стрел!» –

Зажжён фитиль, взорвался порох,

          Раздался выстрел!

 

Смотрю и думаю: ты гля,

С тобою рядом герцог – тля,

И граф, стихи твои хваля,

          Долбит, как дятел.

Случись со мной такое, мля,

          Давно бы спятил!

 

Но, коль случилось чудо, друже,

Тянись к богачеству из нужи

И укрепляй свой дом снаружи,

          Крепи внутри,

И на того, кто нынче в луже,

          Ты не смотри!

 

Но вспомни, Роберт, что вначале

И Рэмси с помпою встречали.

Он пел, как птица, без печали

          И знал везде, нежный:

Покуда с ним не заскучали,

          Он – парень денежный.

 

Потом, когда его забыли,

Он жил, я помню, в Касл-Хилле.

Никто не ведал, жив он – или

          Уже скончался,

А Рэмси жил, как деды жили,

          Не огорчался.

 

Надёжный кус найти пытайся,

С одной лишь музой не слоняйся,

Под бурей жизни не склоняйся,

          Противоборствуй,

Как наши барды, не питайся

          Лишь коркой чёрствой.

 

Иной пиита желторотый

Одни стихи строчит с охотой,

И он себя другой заботой

          Не бременит,

И он с любой другой работой

          Повременит.

 

Один за золото востока

Воюет нагло и жестоко,

А наш извечный лежебока

          Беспечно свищет

И, в потолок уставя око,

          Там рифму ищет.

 

Жилище бедное – в упадке,

В нём чашки-ложки – в беспорядке,

Его куски, увы, несладки,

          Зато у типа

Стихов за многих лет десятки –

          Большая кипа.

 

 

Я бодро тему обозначил

И тут же сам терзаться начал:

А сколько строк я зафигачил

          Дурного сорта?

А сколько глупостей заначил?

          Ответ: до чёрта!

 

Сие – соседа голова:

В ней кони, овцы и трава,

В ней поле, пашня, сев, жнитва,

          Прогноз, надежда;

Сие – моя: вино, жратва,

          Покой, одежда.

 

Я возлежу на музе тяжко,

И та, блаженствуя, дурашка,

Твердит мне, что сосед – какашка,

          А я – пирожное.

И возбуждает без промашки

          Враньё безбожное!

 

Я не хочу тебя дурачить

Иль шуткой резкою подначить,

Хочу с тобою законтачить,

          Хочу я праздно

С тобою просто посудачить

          Про всяко-разно.

 

И что богатство, что мне слава?

Оно б совсем нехудо, право,

Но накормить свою ораву

          Мне прежде нужно,

А нет – орава от растравы

          Заплачет дружно!

 

А не слабó ли – в гости к нам?

Буль-буль с семейством и ням-ням?

Конечно, пир я не задам, –

          Ведь мы не баре, –

Но выну всё, что по углам

          Храню в амбаре.

 

Я накормлю тебя прекрасно,

Но обсуждать жратву опасно

Со мной, мой миленький, – ужасно

          Начну ругаться:

Я на жену привык всечасно

          Здесь полагаться.

 

Хожу я в гости пообщаться,

А не вином поугощаться.

Ко мне не нужно обращаться:

          «Суп черепаховый!

Пожалте!» – Лучше попрощаться:

          Драчун я – аховый!

 

Тебе – такой – не нравлюсь? (Иль?).

Ах, если «иль», – живая быль,

Четырнадцать к востоку миль

          Ты от Эдины

Пройди по морю, друг мой мил,

          К нам в палестины.

 

Пять миль – до мест моих родных.

До Престонпанса – три из них.

Лох-Хилл, – я здесь пространный стих

          Строчу умильно.

Включи же в круг друзей своих

          И

                    ДЖЕЙМСА МИЛНА!

 

/Poems, consisting of miscellaneous pieces, and two tragedies. By the late James Mylne, at Lochill. Edinburgh, W. Creech; [etc., etc.] 1790. 8, xxiii, 435 p. 22 1/2 cm. / pp. 32-44/.